Общество & Политика

В прошлой статье, посвящённой предыстории финансового кризиса, был выдвинут тезис о том, что продолжающиеся спекуляции и повышения биржевых курсов вплоть до начала финансового кризиса в 2008 году привели к несоответствию между имеющимися деньгами и доступными товарами. Другими словами: финансы не могут расти бесконечно, несоответствие необходимо было рано или поздно исправлять, поэтому кризис на американском рынке недвижимости был лишь поводом, но не причиной мирового финансового кризиса.

Рассмотрим ипотечный кризис в США: в течение многих лет американцы жили взаймы. Пользуясь дешёвыми кредитами, они покупали дома, а гарантией при этом зачастую служило ожидаемое повышение стоимости недвижимости, а отнюдь не уменьшающиеся реальные доходы с их первой или второй работы, ставшие результатом неолиберальной политики реформ начиная с администрации Рейгана. Банки опять же торговали этими кредитами, объединяя их в кредитные пакеты («субстандартные кредиты»), маскировавшие истинное качество выданных кредитов, и вместо этого привлекали обещаниями большой прибыли, вследствие чего многие банки стали покупать субстандартные кредиты. Летом 2008 года стало понятно, что цены на американскую недвижимость не смогут расти вечно, а плохооплачиваемые или безработные граждане не смогут выплатить взятые ими кредиты. Банки неожиданно очнулись и обнаружили, что «субстандартный» означает практически то же, что «субоптимальный». Иными словами, «дерьмо». То, что блестело золотом в бухгалтерских балансах, в один прекрасный момент превратилось в непродаваемые отходы, способные стремительно «потопить» банки, страховые компании и фонды, если бы не помощь государства. И произошло это лишь потому, что участники рынка неожиданно более реалистично взглянули на положение вещей и те опасности, которые они последовательно игнорировали в лихорадке растущих курсов акций.

Спасение

Так или иначе, 7 сентября 2008 года правительство США взяло под государственный контроль два крупнейших ипотечных банка страны с забавными названиями «Fannie Mae» и «Freddie Mac». А 15 сентября допустило банкротство ныне легендарного инвестбанка «Lehman Brothers». И тут началась паника. Уже на следующий день на грани банкротства оказался крупнейший американский страховой концерн AIG (спасение которого впоследствии обошлось в более чем 100 млрд. долларов), и никто не знал, кто окажется следующим. Всё это подорвало доверие участников рынка друг к другу, так что банки отказывались давать кредиты другим банкам. Таким образом, схема кругооборота финансов развалилась, и вся система оказалась на грани инфаркта. Инфаркта, который со скоростью света охватил бы все подчинённые инстанции, поскольку частные лица потеряли бы доступ к своим вкладам в обанкротившихся банках, а предприятия не смогли бы получить необходимые им для текущих торговых операций кредиты (например, для авансирования заказов) (что, к слову сказать, и является теми бизнес-сферами, которые делают банки системообразующими). Тотальный крах могла предотвратить лишь порицаемая неолиберальными идеологами высшая ступень нашей социальной структуры: государство.

При этом все запущенные после банкротства «Lehman Brothers» мероприятия по спасению — начиная с первой системы спасения американских банков, разработанной администрацией Буша, её европейских аналогов, пакетов антикризисных мер, инвестиционных программ, и заканчивая Европейским стабфондом, программами по перекупке государственных займов Европейского центрального банка и Американского эмиссионного банка (FED) — были нацелены на одно и то же: на «инъекции» ликвидности. Несмотря на то, что все эти меры, пусть даже в краткосрочной перспективе, оказались успешными и предотвратили тотальный крах, но всё же они только усугубили основную проблему, которая и привела к финансовому кризису: избыток ликвидности. Слишком большое количество капитала, который требует вложений, которые, в свою очередь, опять же стимулируют спекуляции.

Вместо того чтобы осознать потери и заставить обанкротившихся участников рынка уйти, их жизнеспособность поддерживалась искусственно, поскольку они были «слишком большими, чтобы рухнуть». Их банкротство спровоцировало бы инфаркт всей системы. Непредвиденным побочным эффектом такой политики стало дальнейшее отсутствие сдерживающих рычагов в отношении участников рынка, поскольку теперь они поняли, что в случае необходимости в игру вступит государство, а потери удастся обобществить. Кроме того, в результате такой политики отключаются силы саморегулирования системы. Так же, как и в Советском Союзе, убыточные институты не обязаны были закрываться, а могли субсидироваться системой до тех пор, пока она не рухнет.

При этом обанкротившиеся банки и фонды после своего спасения, разумеется, продолжают делать то, что делали до банкротства: максимально эффективно вкладывать денежные средства. И это вложение средств происходит не в сфере бизнеса с частными и коммерческими клиентами, а в сфере спекулятивной биржевой торговли. Однако в таком случае потерь не удаётся избежать, их удаётся только отсрочить. Теперь они сосредотачиваются в государственных бюджетах и эмиссионных банках. Так банковский кризис превратился в кризис долговой. Так же, как и американские владельцы недвижимости, финансовые рынки вдруг осознали, что некоторые страны полностью увязли в долгах и не в состоянии выплатить свои кредиты. Это привело к изменениям оценок риска в отношении займов этих стран, а, следовательно, к повышению процентов и выгодным объектам спекуляций, поскольку здесь, как в случае с Грецией, Ирландией или Португалией, можно исходить из того, что ЕС не допустит банкротства одной из своих стран-членов так легко: так европейские банки, в частности, смогли взять в Европейском центральном банке кредит под 1% (мера, предназначенная для того, чтобы сохранить ликвидность финансового кругооборота), а затем перекредитовать его кризисным странам типа Греции под 10% и выше.

В благодарность за своё спасение спасшиеся делают ставки против своих спасателей: ха-ха, если не обанкротились мы, то теперь обанкротитесь вы!

Конечно, это довольно упрощённое описание проблемы. В частности, Греция обанкротилась не как Ирландия или Исландия — в результате финансового кризиса — а в результате многолетнего экономического беспорядка. Это облегчило задачу ЕС и МВФ, которые потребовали от Греции неолиберальной программы стандартизации. При этом без внимания остаётся тот факт, что даже если все страны станут образцовыми странами с неолиберальной экономикой, проблемы всё равно останутся. Постоянное напоминание о «конкурентоспособности» — вещь весьма относительная: с возрастанием конкурентоспособности слабого государства уменьшается конкурентоспособность более сильного государства, поскольку первое государство вполне успешно составляет ему конкуренцию. Для наиболее конкурентоспособных стран с сильной экспортной экономикой, таких как Германия и Китай, это означает, что им нужны страны, которые больше импортируют, нежели экспортируют, и учитывают дефицит баланса по текущим операциям. Профицит одного означает дефицит другого. И это неравенство также не может увеличиваться до бесконечности.

... и закат

После полутора лет затягивания банкротства Греции на саммите ЕС в конце октября было принято решение о списании 50% греческих долговых обязательств. Предыдущие программы режима экономии лишь спровоцировали экономический спад в Греции, а финансируемые за счёт пакетов финансовой помощи кредитные квоты по-прежнему составляли почти 10%. Чтобы списание греческих долгов не вызвало цепной реакции банков-кредиторов, они должны аккумулировать собственный капитал и при необходимости получать субсидии. Одновременно объём Европейского стабфонда был увеличен до одного триллиона евро за счёт так называемого «рычага». Благодаря этому «рычагу» увеличивается не сам объём гарантированных финансовых средств, а риск того, что при наступлении страхового случая эти средства будут полностью потеряны.

Тем не менее, после непосредственного принятия этих решений паники на финансовых рынках, которой в случае списания греческих долгов опасались многие, не возникло. И, действительно, это списание долгов означает, что впервые за всю историю финансовые потери не были нейтрализованы за счёт впрыскивания капиталов или покрыты государственными организациями, а были реализованы, что в определённой степени изменило направление развития кризиса. Однако то, что октябрьская эйфория на биржах будет продолжаться долго и что, наконец, наступит новый золотой век неограниченного роста, вызывает большие сомнения. Поскольку принципиальный дисбаланс мировой экономики, напряжение между необъятным капиталом с одной стороны и необъятными государственными долгами, лимитированными товарами (или инвестиционными возможностями) и снижающимися реальными доходами тех, кто лишён капитала, с другой стороны, а также напряжение между дефицитными и профицитными странами сохраняется. И поскольку европейские политики (в отличии от всем известного миллиардера Уоррена Баффета, требующего существенного повышения налогов для богатых) не собираются привлекать владельцев капитала к масштабному участию в финансировании государства и кризисных расходов, чтобы уменьшить, таким образом, неравенство между владельцами капитала и всеми остальными, это напряжение вряд ли удастся сократить. А когда давление в котле становится слишком большим, происходит взрыв.

Ну хорошо, мы только что публично признали себя проповедниками апокалипсиса. А теперь ещё одно признание: больше всего мы боимся не гибели, а того, что она наступит раньше, чем мы успеем заявить о ней во всеуслышание.
Однако было бы неплохо отчётливо представить себе альтернативу финансовому краху: нам же придётся выплатить все долги! Да сколько это, в конце концов, может продолжаться?! Но тут мы можем быть спокойны: гибель неминуема, поскольку жёсткая политика экономии, необходимая в виду глобальных долгов, приведёт к рецессии так же, как это уже произошло в Греции. В результате биржи обрушатся из-за плохих конъюнктурных прогнозов, что, в конечном итоге, превратит рецессию в затяжную депрессию, в ходе которой из-за снижающихся госдоходов станет ещё сложнее выплачивать долги. Если же государства будут продолжать накапливать долги, то финансовым рынкам это так же мало поможет: долговой кризис закончится государственным банкротством, и гибель опять же будет неминуемой. На самом деле ситуация уже давно выглядит так, что ни движения вперёд, ни путей к отступлению давно не существует. Единственное, чего не хватает миру, это той капли, которая заставит чашу перелиться через край: вуаля, наш манифест!