МедиаТренды

Чрезвычайно напряженно. Если в Германии на всевозможные бюрократические и организационные вопросы я тратил 10 процентов своего рабочего времени, то в России они занимают как минимум половину, а то и две третьих. Самые обычные вещи превращаются здесь в наказание бюрократией. Чтобы снять квартиру и заключить договор, мне пришлось предъявлять документы, о существовании которых даже в Германии все уже забыли. Бывший глава Белоруссии Шушкевич сказал однажды в своем интервью: «Мы, люди, живущие в бывшем Советском Союзе, тратим большую часть своей жизни на предоставление бесполезным учреждениям бесполезных документов, чтобы доказать, что 'ты не верблюд'». Тогда меня это насмешило. Но теперь я знаю: он не шутил. Вероятно, это был какой-то настоящий гений в Советском Союзе, который выдумал, что, если людей «мурыжить», гонять по инстанциям, то им в голову не будут лезть ненужные политические мысли. Эта система работает и по сей день. Она просто как-то обособилась.

У Вас недавно вышла книга «Русский экстрим». Что для Вас было самым экстремальным за время жизни в России?

Экстремальные события у меня были практически каждый день, особенно если сюда же приплюсовать рассказы друзей и родственников моих знакомых о том, каким безумием наполнена их жизнь. Я по-прежнему считаю экстремальным то, насколько бесправны в России люди, что закон здесь ничего не значит и что на простых граждан здесь по сути всегда разрешена «охота». Особенно противно мне было, когда я пару раз вызывал полицию, но они не приезжали. Два раз меня били полицейские, один раз забрали в участок, и каждый раз говорили, что поделом. При этом даже видимости не создали, что разбираются по законам правового государства. И это несмотря на протесты немецкого посольства. Можете себе тогда представить, сколько шансов у простых российских граждан защититься от произвола аппарата? После этого мне кажутся просто абсурдными постоянные упреки в наш адрес, адрес иностранных журналистов, в том, что мы делаем слишком негативные репортажи. Что же нам рот и глаза заклеить? Российское телевидение, похоже, с этим может мириться, но для меня и моих коллег об этом даже речи не идет.

В чем особенности немецкого взгляда на российскую действительность?

Конечно, дома мы привыкли, что, несмотря на все существующие у нас проблемы, есть правовое государство, есть демократия, к тому, что у каждого – свои права и обязанности. Поэтому в России нас удивляет, что здесь всë это работает не так. Я часто замечаю, что молодые коллеги, которые только приехали из Германии в Москву сначала «приклеиваются» к пропаганде. Они анализируют речи Путина, как если бы это были высказывания западных политиков, и с удивлением заключают: «Это же здорово, что он говорит». Конечно! Демократия, свободная пресса, права человека, социальная рыночная экономика – всë, что красиво и правильно, можно услышать в выступлениях Путина. Только об этом он говорит уже 12 лет и делает при этом по сути противоположные вещи! Так же и Медведев – только он вообще ничего не делает, как минимум ничего, что бы противоречило его словам. А мы, немцы, принимаем это за чистую монету. Слава Богу, почти все мои коллеги видят истину, по крайней мере те, кто находится здесь уже продолжительное время, они смотрят дальше этих красивых потемкинских фасадов. Но именно поэтому нас так не любит правительство. В то время, как большинство аплодирует, мы кричим: «А король-то голый!» За это по головке не погладят.

Чем, на Ваш взгляд, освещение событий в СМИ в России отличается от освещения событий в СМИ в Германии?

Понятие журналистики в России совершенно отличается от того, что существует у нас. Советский образ мышления глубоко укоренился в подсознании людей. Пресса здесь – это не четвертая сила, а получатель приказов властей предержащих, трансмиссионный ремень между Кремлем и населением. Это явно действует как закон природы, а о журналистах здесь говорят едва ли лучше, чем о представительницах самой древней в мире профессии. Даже критически настроенные журналисты, которые еще встречаются в России, все меньше воспринимают себя независимыми критическими обозревателями, а все чаще – борцами с властью, ударной силой оппозиции. Когда я рассказываю своим русским коллегам, что я могу писать то, что хочу, что я не получаю указаний, как должны выглядеть мои статьи, что я не агент Федеральной разведывательной службы ФРГ, то многие качают головой и говорят: «Что он за дураков нас принимает, сказки тут рассказывает?» То, что журналист может быть независимым, большинство русских представляет себе с трудом, как и многие немцы не могут представить, сколько в России журналистов прилежно получают приказы или что они, как однажды в 90-е годы сказал один мой коллега, словно «цепные псы, ждущие приказа своего хозяина, чтобы укусить кого-то или разорвать на куски».