Погранзона


Свой / Чужой

Семь лет назад российский акционист Олег Мавроматти задумал перформанс, который в теории мог стать последним для художника. Тогда у Мавроматти был сложный период: из России пришлось бежать, потому что общество оказалось не вполне готово к его художественным провокациям, за которые ещё и уголовный срок грозил. Художник предложил обществу, уже расколотому, высказаться: за жизнь Олега или против, и каждый голос «против» повышал вероятность удара током через электрический стул, к которому приковал себя Мавроматти.

«Против» проголосовали многие. И не только из личной неприязни к Мавроматти или неприятия его позиции — людям было интересно, действительно ли за словами о готовности принять смерть от электричества последует эта самая смерть. Называлась акция «Свой/Чужой».

Мавроматти ждал, что реакция будет бурной, ждал ажиотажа — и, в самом деле — по поводу поступка художника высказались многие. Но акция, пусть и в предельно радикальной форме, лишь фиксировала и обозначала ситуацию выбора, в которой человек оказывается с детства: принять или оттолкнуть. Способность отделить своих от чужих — необходимость, одно из условий выживания. Но где проходит эта граница между жизненной необходимостью и стремлением повесить на живого человека ярлык, который может серьёзно изменить жизнь того, кого мы назвали чужим?

Я предлагаю вам покопаться в моих воспоминаниях, в ситуациях, когда мне приходилось делать выбор или оказываться с ярлыком на шее, и попробовать понять, насколько обоснованным был этот выбор, а ярлык — оправданным. Со стороны виднее.

Деревня


Когда мои родители купили дом в одной области одного российского города, я только родился. Собственно, по причине моего рождения они и купили его: мне нужен был воздух, природа, чистая вода, в общем, всё то, чего не было в столице. А вот чего не было в деревне, так это лекарств. Поэтому когда я чем-то не очень серьёзным заболевал, меня проще было отпоить брусникой. Родители тогда стали обращаться к местным, мол: «Продайте нам баночку брусники для сына, мы только переехали и брусничных мест не знаем». «Нету», — говорили им местные, а всё потому, что мы были чужими, с какой стати чужим помогать.

Как видите, я поправился и стал в этой деревне жить. Жил и узнавал об окружающем мире из книжек, мультиков, рассказов родителей. Рассказы родителей — чудесно, про мультфильмы я скажу чуть позже, а вот чем плохи книги, так это отчужденностью читающего. Можно, конечно, заигрывать с читателем, обращаться к нему напрямую от лица персонажей, но как-то неискренне выходит.

Но было у меня несколько книг, благодаря которым я мог почувствовать себя действующим лицом, прикоснуться к другим персонажам. Таким был сборник басен Крылова — толстый кирпич с минимумом текста, но зато с раскладывающимися картонными декорациями. Захотел — раскрыл страницу, вот Васька слушает и ест, а ты смотришь и трогаешь; или вот слона выгуливают под твоим наблюдением. Чуть позже появились книги, где от твоего решения зависело развитие сюжета: вернуться на страницу 13 или заглянуть в тёмную комнату на странице 19.

Мультфильмы, что я смотрел с кассет, давали ещё большую иллюзию открытости внешнего мира. Вот казаки решили сыграть в футбол, встали и пошли играть: с французами, немцами, англичанами, и никто их не останавливал, никто не прогонял. Вот Леопольд катит, куда хочет. Вот человеческий ребёнок живет среди животных как свой. Вот в конце «Кошкиного дома» котята с родственниками совместными усилиями строят дом и дружно в нём живут.

Потом пришлось взрослеть и начинать с кем-то дружить. Местные ребята были жутковатыми. Так считали мои родители, да я и сам побаивался их, когда они проходили мимо, чумазые. А вот дети городских, также купивших несколько дач в этой деревне, вполне подходили для дружбы.

Так и стали мы, дети городских, дружить: я да ещё двое. Нехорошее всё-таки это число — три. Обязательно один сговорится с другим против третьего. Иногда сговаривался против кого-то и я, чтобы в признании кого-то чужим почувствовать себя своим.

В итоге мне исполнилось пять и из деревни я попал в город — учиться. И всё в городе было другим.

Город


Первое время по приезду в город я здоровался с каждым встречным на улице: застенчивый кивок и ни к чему не обязывающее «здрасьте». Но родители меня от этого быстро отучили — чего с чужими здороваться. Чужим нельзя было открывать дверь, от чужих нельзя было принимать подарки, и уж тем более — садиться к ним в машины. Я верил и слушался, хотя помнил, как в деревне к нам в ворота иногда стучался полубезумный дед Филиппыч, живший бог знает чем, и мы давали ему еды и папирос, а он делал мне подарки в виде самодельных свистулек.

Освоившись с правилами жизни в городе, я пошёл в первый класс, где был самым младшим, но это не было проблемой: дети не видели особой разницы между мной пятилетним и собой шести-, семилетними. Зато разница была между нами, обычными, и мальчиком Кириллом, чей нос имел свойство постоянно течь и чья мама работала в этой же школе учительницей английского. Кирилл был «своим» и мы старались с ним не играть: обидишь ненароком, так мама из соседнего кабинета придёт и будет на тебя ругаться.

Детские альянсы создавались и разрушались: сегодня ты свой, если у тебя есть крышечка от «фанты» с голограммкой покемона, назавтра ты чужой, если не пошёл на диспансеризацию. БОльшую постоянность, казалось, должны были проявлять учителя: определиться с любимчиками и на этом успокоиться. Но если по итогам написанной олимпиады про тебя с гордостью говорили «мой ученик», то после того, как на тебя ябедничал одноклассник («Валентина Степановна, он ГАРРИ ПОТТЕРА читает!»), расположение к тебе пропадало, а несчастную книжку забирали до конца занятий.

А иногда в класс приходил кто-нибудь новенький. Такой человек, естественно, не сразу понимает, что к чему: не знает, у кого списать домашку; не в курсе, какие пирожки в столовой самые вкусные; не догадывается, с кем в классе лучше не связываться. И вот ты спешишь объяснить ему, показать, а он успевает подружиться с кем-то другим. И становится не твоим, а чужим другом.

***


К сожалению, мы живём в мире, задолго до нашего рождения поделённом пунктирными линиями границ и контрольно-пропускными пунктами. Внутри огороженной территории живут «наши», снаружи — «люди с пёсьими головами». С этим мы уже ничего не сможем поделать: границы не отменить. Есть, конечно, исключения — падение Берлинской стены или существование Шенгенского соглашения. Но первое — явление уникальное, а второе — нестабильное.

Государственные границы — только верхушка айсберга, остальное — внутри. И это уже наших рук дело.

Поначалу мы строим перегородки под чутким руководством родителей: эти — плохие, с теми — не дружи. Набравшись опыта, мы самостоятельно отделяем своих от чужих, но на данном этапе это в основном касается определения круга общения. Чем мы старше, тем сильнее выбор мотивирован мировоззрением. И наоборот — мировоззрение формируется благодаря раскладыванию людей и явлений по полочкам «моё/не моё». И выбор подходящей полки во многом определяется детским опытом.

Но в отличие от границ государственных эти границы не столь постоянны: иногда достаточно какой-то мелочи, чтобы из разряда чужих человек стал своим. Или наоборот.

И раз существование этих границ зависит от нас, в нашей же власти от них отказаться. Или как минимум подойти к строительству ответственно — научиться прислушиваться друг к другу; вспомнить, что слова «граница» и «ограниченность» — однокоренные; что у чёрного и белого есть цветная альтернатива; что иногда от нашего выбора может зависеть чья-то жизнь.
© Валерий Ганненко

Валерий Ганненко


Корреспондент и колумнист портала Sobesednik.ru.
Будущий человек

Links

Телеграм-канал
Facebook

Другие темы





    Актуальные темы

    Дайте два

    Бери и будь счастлив

    Двигатель

    Свободная касса!

    Бумага

    Универсальная мера счастья

    ПОГРАНЗОНА

    Зыбкое равновесие пограничных состояний

    РАС-СТОЯНИЕ

    Границы светотеней через точку фокусировки

    СЕРОТОНИН

    Сон разума
    рождает чудовищ

    ПРО СМОТРЕТЬ

    Про кино: что смотреть и как видеть