Журнал

Единственный двуязычный онлайн-портал, посвященный лучшим практикам театральной, музейной и музыкальной педагогики России и Германии. Вы можете фильтровать материалы по теме или стране.

сбросить фильтр

Профессор девочка

Foto: Солмаз Гусейнова

Режиссёр Яна Тумина двадцать лет своей жизни провела с русским инженерным театром "АХЕ". Сегодня, несмотря на два десятилетия, Яну никак не ассоциируешь с этим театром: она абсолютно самостоятельная творческая единица – со своим театральным языком и способом существования в пространстве. Да и область её интересов давно покинула пределы рампы. Яна Тумина принадлежит к той немногочисленной группе режиссёров, которые равно эффективны и в работе с профессиональными артистами в репертуарных театрах, и в рамках театра объекта, и в социальных проектах – с подростками ли, особыми людьми, – и в педагогике.

Об этой малоизвестной сфере деятельности Яны – её педагогических и социальных проектах – мы и решили с ней поговорить.


Катерина Павлюченко: Яна, а когда на самом деле произошла сепарация? Когда вы расстались с "АХЕ", и почему?

Яна Тумина: "АХЕ" – не просто часть творческой биографии, это кусок моей жизни, целая эпоха. Я же с ними проводила времени гораздо больше, чем с родными людьми, с семьёй. Но в любой жизни бывают разные периоды: что-то заканчивается, что-то начинается. Я безусловно считаю себя их, "АХЕ", ученицей. Сохраняю в себе то, чему у них научилась. Они мне подарили огромный опыт и знания, многие из которых я сейчас использую. Я не стала другим человеком, нет. Меня от работы с ними не останавливал даже факт рождения детей: одного, второго, и даже третьего я родила в процессе… Они всегда шутили над моей перманентной беременностью (улыбается. – К.П.). Наверное, просто пришло время. Возможно мои поиски и определенные убеждения положили начало нашему творческому отдалению. Но железный занавес между нами не опустился. И когда мне необходима помощь, у меня всегда есть возможность к ним обратиться. У каждого из них, помимо "АХЕ", есть свои, параллельные проекты. Но, похоже, что мой "долгосрочный проект" не предполагает обратного пути.

Я бы даже сказала: проекты. Ведь помимо театра в вашей жизни стало очень много педагогики. Вы из участника перформативного театра стали таким суперпросветителем…

На самом деле, "АХЕ" меня всю жизнь воспринимали именно как педагога, поскольку сразу после окончания театральной академии я пошла учиться в аспирантуру и попала на курс Григория Козлова, его первый режиссёрский набор. И я стала работать на этом курсе. Тогда-то ко мне и прицепилось прозвище "Профессор девочка", которое мне дали "Ахешки". И на всех наших совместных постановках, где бы они ни случались, в Австрии или Мексике, Германии или Санкт-Петербурге, они меня привлекали как режиссёра-педагога. При том, что у них было очень правильное отношение к моему роду деятельности: исцеляюще-ироничное. Ведь моя педагогическая деятельность началась, когда мне было около 25 лет… Можно было и зазнаться. Поэтому не могу сказать, что теперь я больше педагог, чем режиссёр. Моему педагогическому стажу почти 20 лет. Но правда в том, что сегодня мой педагогический опыт принимает новые формы, которые имеют место исключительно благодаря возможностям времени, в котором мы живём.

Вот о них, этих формах, и хочется поговорить. Предлагаю, по порядку рассказать обо всех. Вы ведь, насколько я знаю, снова преподаете в театральном институте…

Да, я вернулась в институт после декретного отпуска, который я впервые взяла после рождения четвёртого ребёнка и выпуска своего русско-монгольского актёрского курса. Теперь я преподаю на режиссёрском курсе, где учатся 12 девочек. Это курс Николая Петровича Наумова, кафедра театра кукол. Свой собственный курс пока набирать не хочу, потому что мне не разорваться. Хотя, в перспективе такое возможно.

«Я предложила прийти в качестве педагога-наблюдателя, такого помощника, друга, который будет давать тему и наблюдать, как они её переосмысливают. И направлять их. В этом я вижу педагогику, которая для меня – всегда диалог, связь, и, в итоге – взаимное обучение.»

А ещё я слышала про историю под названием "Я – Басё"… Что это?

Это удивительный шанс, который мне дала Лариса Афанасьева из "Упсала-цирка". У них есть группа "Особый ребёнок". Инклюзивная группа, в которой занимаются уже довольно взрослые ребята с особенностями в развитии. Когда Лариса мне предложила с ними поработать, я ответила: "У меня есть нацеленность на результат, но я не хочу быть режиссёром-постановщиком, который придёт и будет говорить, кому что делать. Такой метод не даст плодов в работе с этими детьми". Я предложила прийти в качестве педагога-наблюдателя, такого помощника, друга, который будет давать тему и наблюдать, как они её переосмысливают. И направлять их. В этом я вижу педагогику, которая для меня – всегда диалог, связь, и, в итоге – взаимное обучение. Вообще, я детей боюсь. В жизни мне и своих достаточно. А не своих я боюсь. Боюсь их в театре, на сцене. Я вообще не люблю само явление "детский театр", не театр для детей, а тот, в котором играют дети. Не понимаю, как к нему относиться. И начинать в "Упсале" мне тоже было страшно и сложно. Но меня очень поддерживает в этом муж, Александр Балсанов. С ним мы нашли правильный материал для этой группы. И движемся к премьере. Хотя не она была целью, а сам процесс, совершенно новый для меня ещё и потому, что я впервые работаю на стыке педагогики театральной и цирковой.

"Я – Басё" – это и есть премьера?

Да, спектакль по японским хоку. Я хотела показать всем, и этим детям в первую очередь, что каждый из них в какой-то степени поэт, способный сочинить своё маленькое хоку, и затем превратить эти три строчки в образ. Это оказалось в равной степени захватывающе и сложно.

Мне всегда казалось, что со взрослыми сложнее, чем с детьми, нет?

По-разному, конечно. Нет однозначного ответа. Но вот, например, если рассказать об опыте музейной педагогики. Недавно группе театральных деятелей предложили поработать с сотрудниками (точнее, конечно же, сотрудницами) разных музеев (1). Сначала мне это предложение показалось весёлым и ужасно привлекательным. Но когда я реально представила себе всех тех музейных тётенек, которых мы все с вами себе стереотипно представляем, когда поняла, что мне нужно будет найти с ними общий язык, мне стало не по себе. Сразу хочу сказать: страхи мои оказались напрасны. Этот опыт работы с нетеатральными людьми оказался едва ли не самым плодотворным в моей практике. У них же нет вообще закреплённых навыков в том, что касается театра! Но есть другая проблема – шоры: профессиональные, музейные.

«Сегодня уже нельзя рассказывать про экспозицию так, как они делали последние 30–40 лет. Изменилось время, изменились люди. »

А можно поподробнее: чему они должны были научиться?

Нам нужно было помочь работникам музея "оживить" их работу. Сегодня уже нельзя рассказывать про экспозицию так, как они делали последние 30–40 лет. Изменилось время, изменились люди. Они сами это чувствуют, но как поменять себя и подачу? Вот зона интереса. Вместе мы пытались найти способы коммуникации с элементами, – я – пространство – объект – посетитель. Я начала с ними работать в том ключе, в каком мы всегда работали с "АХЕ". Начала с тренинга "Что я могу с этим сделать". Брался любой предмет, и начиналась игра с ним, интерпретация его. Этот способ как никакой другой включает мышление и воображение. Суть в том, чтобы создавать историю здесь и сейчас, чтобы история рождалась от конкретного человека, от конкретного пространства. Тогда она всегда будет живой и даже если теги сценария повторяются. Как только ловишь эту волну под названием "здесь и сейчас", начинаются чудеса. И так как все эти чудесные женщины из музеев и один мужчина по имени Григорий согласились по этим правилам работать, у нас сложились творческий диалог и человеческая симпатия, что тоже важно.

«Суть в том, чтобы создавать историю здесь и сейчас, чтобы история рождалась от конкретного человека, от конкретного пространства. Тогда она всегда будет живой и даже если теги сценария повторяются.»

Я правильно понимаю, цель была – погрузить этих людей в состояние готовности?

Естественно. Это вообще – глобально – задача любого педагога. Научить находить информацию и вдохновение в воздухе. Недавно я прочла у Тонино Гуэрры рассказ о том, как они с Ангелопулосом сочиняли кино. Садились на скамейку и начинали "цепляться" глазами за всё, что происходило вокруг. Вот женщина идёт с яблоками, пролетела птица, прокричал ребёнок. Подул ветер, поднялась пыль… Так начиналось их кино. То есть они считали, что всё, что им показывают – не просто так. Я понимаю, можно относиться к такому методу как к некой мистификации, с другой стороны – из всего увиденного можно складывать рифмы. На самом деле нам всё показывают – важно научиться видеть, считывать. Нужно было не просто объяснить это людям, которые всю жизнь работают в музеях, в пространствах достаточно консервативных, – но и проявить их способность к этому, показать, как это работает. Непростая задачка для четырёх дней курса! Экспонат – понятие живое. Если он живой, он может эмоционально воздействовать. И тут мы заходим на территорию театра.

«Это вообще – глобально – задача любого педагога. Научить находить информацию и вдохновение в воздухе.»

На этот тренинг времени было мало, и я решила действовать активно: ничего не объясняя, ничего сначала не анализируя. "Давайте мы научимся, а потом попробуем", – так обычно говорят. Но здесь было иначе, – сначала мы пробуем, а потом будем рассуждать. И меня это спасло. Потому что, если бы я начала сначала всё объяснять, чему-то учить, я уверена, что все бы запломбировалось, застыло. Хотя, конечно, мы коротко, но прошли все стадии. То есть проанализировать, записать в тетрадки, систематизировать… тоже удалось. Но сначала нужно было из-под них выбить табуретку, лишить опоры, вывести в формат непривычного. И надо отдать должное всем этим прекрасным женщинам: они оказались куда более открытыми, восприимчивыми и готовыми пробовать, чем даже молодёжь, с которой я работаю постоянно. У молодёжи много понтов и серьёза по отношению к себе. А у этой группы оказалось море великодушия и правильной самоиронии. Мне было с ними очень приятно и интересно.

«Экспонат – понятие живое. Если он живой, он может эмоционально воздействовать.»

Вот вы упомянули территорию театра. Как она сочетается с музеем? Что имелось с виду?

"Давайте только никакого театра в музее не будет. Сразу договоримся," – этим своим предложением я, конечно, всех удивила. Но попыталась объяснить, что театр и музей – разные организмы. И не надо женщине-экскурсоводу надевать шляпку чеховских времён и начинать притворяться актрисой. Это по крайней мере не органично. Просто понятие о театре в музее оно какое-то допотопное: предполагает костюм и говорение не своим голосом. Но ведь мостик между театром и музеем – это не театрализация музейной экспозиции, а адекватное взаимодействие с тем, что является сутью музея – экспонатом и посетителем. Конечно от музейного педагога мы ждём умения придумать игру для посетителя, мифологию. Если в музей пришли маленькие дети, возможно, нужно всем сесть на пол для того, чтобы посмотреть на предмет с другого ракурса. Или наоборот посадить всех на подоконники. То есть главное – умение считывать ситуацию, чувствовать её дыхание. Работа с данностью: вот задача.

«…театр и музей – разные организмы. И не надо женщине-экскурсоводу надевать шляпку чеховских времён и начинать притворяться актрисой.»

А можно конкретный пример?

Главное – драматургия. Мы сели в круг, я говорю: "Посмотрите, у нас все женщины в туфельках, и только одна почему-то в зимних сапогах. Это является каким-то визуальным образом, шагом, чтобы создать некое драматургическое решение? Конечно, да. Или: четыре человека в чёерном, три женщины в красном, одна с огромным декольте, и на 20 человек женщин у нас один мужчина. Это же отличный повод придать истории новый поворот! ". Постепенно они начали понимать, о чём я говорю, и стали преодолевать свою неподвижность, которая меня поразила в первый день, когда я дала задание расположить в пространстве объекты. Все прижались к стенам и экспонаты тоже расставили вдоль стен. Я понимаю, они не художники, которые создают экспозицию. Но само представление: объект должен быть прижат к стене – показательно. Эту ситуацию, надеюсь, мы сломали и остались переполненными впечатлениями друг о друге (улыбается. – К.П.).

«Но ведь мостик между театром и музеем – это не театрализация музейной экспозиции, а адекватное взаимодействие с тем, что является сутью музея – экспонатом и посетителем.»

На днях состоялась ваша премьера "Колино сочинение" (2). Тоже своего рода педагогический проект – о так называемом "особенном" ребёнке.

Не хочу называть его ни педагогическим, ни социальным. Скорее, это моя отдушина. Я не хотела ставить спектакль о проблеме, я хотела поставить спектакль о любви и поэзии, о вдохновении. А ещё о том, как важно ребёнку родиться и жить в любви. Я ставила спектакль в жанре, который свойственен скорее литературе, богословской литературе, чем театру. В жанре откровения. Моего личного откровения, откровения отца Коли, который написал эту книгу. Откровения о том, как поэзия приходит в мир человека, превращается в слово, а слово – в театр.

Заканчивая разговор, мне бы все-таки хотелось спросить: вы не скучаете по своей "прошлой" жизни?

Конечно, я потеряла экстремизм (смеётся. – К.П.). Потеряла право на эксперимент, за который ответственность несу не я, а театр "АХЕ", два бородатых дядьки, как они себя называют – отцы основатели. Мне было неплохо за их спинами. Нравилось творить без оглядки. Об этом я малодушно скучаю. Но я рада, что всё изменилось, был риск начать паразитировать. Ну и конечно, важно приобретать свой собственный опыт. Что может быть ценнее?

Текст: Катерина Павлюченко

Copyright: Goethe-Institut Russland
Июнь 2016
Если у Вас есть вопросы по этой статье, напишите нам!
Daria.Kononez@stpetersburg.goethe.org



закрыть

распечатать













Катерина Павлюченко
Об авторе:
Катерина Павлюченко - журналист, телеведущая, театральный критик. Член Российского и Международного союзов журналистов, автор и ведущая еженедельного культурного обозрения "ARTEфакты" на телеканале "Санкт-Петербург". Закончила театроведческий факультет Санкт-Петербургской Академии театрального искусства и аспирантуру Института истории искусств. Снимает сюжеты и документальные фильмы об искусстве, пишет о театре.
















Foto: Solmaz Gusejnov (1)Курс "Театр + музей: опыты коммуникации".Совместный проект фестиваля "Детские дни в Петербурге", продюсерского центра "КонтАрт" и Института культурных программ
Foto: Solmaz Gusejnova



























Foto: Solmaz Gusejnov Курс "Театр + музей: опыты коммуникации".Совместный проект фестиваля "Детские дни в Петербурге", продюсерского центра "КонтАрт" и Института культурных программ
Foto: Solmaz Gusejnova























Foto: Anton Ivanovf (2)Спектакль „Колино сочинение“.
Организаторы: продюсерский центр "КонтАрт" при поддержке театра "Кукольный формат"
Foto: Anton Ivanov


















Foto: Anton Ivanov Спектакль „Колино сочинение“
Foto: Anton Ivanov