Пьесы

tier. man wird doch bitte unterschicht
«Животное. Можно же сказать «нижний слой» (рабочий перевод – прим. пер.)

Населенный пункт где-то в глуши, не важно где. Время от времени Эрика приходит к старому школьному директору, чтобы поухаживать за ним. Его сын живет в городе, он не может позаботиться об отце. Это делает Эрика. По выходным она еще подрабатывает официанткой. Так она зарабатывает себе на жизнь. Когда сын как-то раз приезжает проверить, как обстоят дела, приезжает в эту местность, которая медленно умирает, становится ясно, что эти трое уже много лет тому назад были очень близки. Старик, однако, на сегодняшний день уютно устроился в своем страстном желании умереть, его сын наверняка уютно устроился в своем городе. Одна лишь Эрика все еще ищет ту теплоту, которая согревает в ее душе все человеческое, чтобы находились слова, которыми можно что-то выразить. Поскольку животные не говорят.
(Эвальд Пальметсхофер)
Мнения о пьесе:
«Вопрос о том, сколько животного в человеке или сколько человеческого в животном, не встает уже самое позднее тогда, когда единственный человек в пьесе становится животным. Правда, автору здесь доверять нельзя. Дело в том, что одним из самых достоверных различий между человеком и животным является собственный код Эвальда Пальметсхофера: язык. (…)
Все остальное – это звучание и ритм. Ведь Пальметсхофер придал этой деревенской истории ужасов высокомузыкальный язык: богатое на вариации звучание и пение на ямбической основе; звуковая форма, которую надо выражать громко с тем, чтобы услышать ее коварную подоплеку. В ней смешались тональность баллады, злая песенка уличного певца, Вильгельм Буш и народная песня, Шиллер, Фонтане и обязательное школьное стихотворение, представленные шестью голосами и на всех регистрах: журчащее благозвучие ужаса, которое в сконцентрированных хоровых пассажах может подниматься до уровня античной трагедии. Трудно поверить, во что превратилась добрая, старая социальная пьеса в эпоху своей безысходности».
(Франц Вилле, «Театер хойте», октябрь 2010 г.)


«После своих успешных обработок «Фауста» и «Гамлета» Пальметсхофер мог бы стать специалистом по великим мужам нового времени, взявшись, например, за Парсифаля или Христа; вместо этого благодаря новой пьесе он оказывается в провинции, в узком мелкобуржуазном мирке. Свою роль играют таинственность и защищающие пространства, стыдливые разговоры и ложные сплетни. Заведение – это пещера, где можно строить козни, перешептываться или говорить, глядя в свой стакан с напитком. Фразы обрываются, попытки остаются попытками; лишь в созвучии рождается общий разговор, под прикрытием которого проходят деревенские будни, более четко вскрывающие губительное, нежели что-то рутинное. Новейшая пьеса Пальметсхофера – маргинальная пьеса, которая подобно сделанной дрогнувшей рукой фотографии выводит в центр нечто такое, что в автопортрете жителей деревни должно оставаться закрытым от посторонних глаз и невидимым. И точно также ведет себя язык пьесы, всегда будучи на грани, всегда приближаясь к непонятному или к немоте. Он сам себя не теряет, он, наоборот, балансирует на внешних полюсах понятного. Искусственный диалект, который лишь ложно имитирует австрийский говор, а также эллипсисы и сокращения создают дистанцию по отношению к образам».
(Юлия Вайнрих/Мартин Хекманс, ежегодник «Театер хойте», 2010 г.

Информация:
Премьера 11.09.2010, «Штаатсшаушпиль», Дрезден
Режиссер Симоне Блаттнер
В спектакле заняты 3 актрис, 4 актеров
Права издательство Fischer, Theater und Medien
Переводы Театральная библиотека

Facebook

Visit us on Facebook