Марен Аде о фильме «Тони Эрдманн» Юмор всегда идет рука об руку с отчаянием

Maren Ade
© Russian Report

К российской премьере нашумевшего фильма «Тони Эрдманн» мы публикуем интервью, которое режиссер Марен Аде дала газете Die Zeit сразу после успеха в Каннах.

Команда Марен Аде и на следующее утро после демонстрации фильма пребывает в эйфории от того, как публика отреагировала на мировую премьеру их картины «Тони Эрдманн» – умной и очень смешной комедии о взаимонепонимании отца и дочери. Французская газета Le Monde пишет, что «Канны пережили невероятный момент», который бывает не каждый год. В рейтинге фильмов, который составляет во время фестиваля специализированный журнал Screen International, Марен Аде установила новый абсолютный рекорд. До этого рекорд – 3,6 балла – принадлежал «Уильяму Тёрнеру» Майка Ли. А теперь девять из 12 критиков из разных стран мира присудили «Тони Эрдманну» максимальное количество баллов, 4, а остальные присудили 3 – что в среднем дает потрясающий результат в 3,8 балла. В это утро все говорят о «Золотой пальмовой ветви».

Марен Аде появляется в саду маленького отеля близ набережной Круазет, где она остановилась. Несмотря на ранний час, на ней уже блестящие шаровары и косметика «на выход». Один из фотографов спрашивает, можно ли внепланово сделать еще несколько снимков. Можно. После этого Аде заказывает минеральную воду, и начинается интервью, которое быстро выходит за рамки «Тони Эрдманна» и превращается в беседу о состоянии немецкого кино и искусстве комического.

ZEIT ONLINE: Есть сразу несколько поводов Вас поздравить: Вас пригласили к участию в Каннском фестивале, «Тони Эрдманн» получил превосходные отклики – и к тому же это первая немецкая картина за последние восемь лет, в довершение всего снятая женщиной-режиссером. Давайте начнем с национального: что в Вашем фильме немецкого?

Марен Аде: Я сама задавалась этим вопросом. Я бы сказала, что отец Винфрид – типичный представитель послевоенного поколения немцев. Это человек, который, как и многие другие в то время, четко противопоставил себя собственным родителям, которые, в свою очередь, воплощали то, от чего хотелось избавиться – а именно, национал-социализм. Винфрид, без сомнения, один из тех, кто воспитывает детей в очень антиавторитарном духе и ратует за такие сильные ценности, как свобода и самоопределение. В том числе и поэтому его дочь Инес выросла такой уверенной в себе. Но все то, что дал ей отец, она ловко использует и в рабочих ситуациях. Инес – бизнес-консультант. Данное Винфридом воспитание в некотором роде обратилось против него самого. Любопытство и открытость миру, которые прививали такие отцы как Винфрид, в конечном счете даже облегчили глобализацию.

ZEIT ONLINE: В немецкой прессе Вас особенно чествуют потому, что Ваш фильм – первая немецкая лента в Каннах за последние восемь лет. Но существуют ли еще мононациональные картины, то есть, фильмы, произведенные в одной стране? Попадают ли они на такие большие фестивали, как Каннский, Венецианский и Берлинский?

Аде: Вряд ли, хотя, конечно, все зависит от содержания. Но зачем делать мононациональное кино? Как раз интересно сотрудничать с разными людьми из разных стран. В наши дни Европа функционирует таким образом на многих уровнях. Когда работаешь, уже не думаешь о границах. Просто делаешь свое дело и получаешь удовольствие. «Тони Эрдманна» мы снимали совместно с австрийскими и румынскими коллегами. Это было логично, ведь исполнитель главной роли Петер Симонишек – австриец, а действие фильма происходит главным образом в Бухаресте. Но в то же время мы не хотели, чтобы у нас получился «европудинг».

ZEIT ONLINE: Что такое «европудинг»?
Аде: Кинопроект, в который зовут актеров из разных стран, чтобы получить финансирование от этих стран. Но по итогу это заметно, и зрители удивляются, как недавно на Берлинале: почему действие разворачивается в Берлине, а говорят все по-английски.

В фильме «Тони Эрдманн» Аде затрагивает очень сложные, тяжелые темы: конфликт поколений, влияние глобализированной экономики на личную удовлетворенность. Искусство режиссера Аде состоит в том, что она освещает все это, выдерживая простой, но крайне строгий стиль, не теряя при этом легкости диалогов и характеров. Может быть, именно такое сочетание стиля и воздушности пленило жюри Каннского кинофестиваля? В конце концов, как утверждает молва, немецкие фильмы там не любят. Впрочем, в такую германофобию Марен Аде не верит.

Аде: В программу фестиваля всегда входили немецкие фильмы. Причем не только в конкурсную, но и в программы «Особый взгляд» и «Двухнедельник режиссеров». К тому же вопрос в том, а какое количество заявок вообще поступает от Германии?

ZEIT ONLINE: Многие считают, что кинематографист не должен активно предлагать фильм фестивалю – наоборот, фестиваль должен делать запрос.

Аде: Нет, нет. Создатели фильма прилагают серьезные усилия, чтобы материал, который они отправляют на просмотр, был достойным, а уже решение остается за фестивалем.

Maren Ade Марен Аде; © Русский репортер ZEIT ONLINE: Когда Ваш фильм «Тони Эрдманн» позвали в Канны, он ведь еще не был закончен?

Аде: Это была совершенно сумасшедшая история. Фильм окончательно смонтировали в понедельник перед началом фестиваля, после того, как я закончила круглосуточно над ним работать. В ночь на среду я сделала копию, в среду ее отвезли в Канны. Сегодня я чувствую себя так, как будто меня саму сбросили с самолета.
 
Можно догадаться, насколько напряженными были последние недели, хотя проведенные за работой бессонные ночи и не отразились на внешнем виде Аде. Мы предлагаем ей поиграть в добрую фею.

ZEIT ONLINE: Если бы Вы могли пожелать чего-то для немецких кинематографических кругов, что бы это было?

Аде: Я бы пожелала, чтобы стали востребованны режиссеры с сильным собственным почерком. Чтобы актуальность той или иной темы перестала быть главным критерием. Это ведь второстепенное. Я верю, что бывают кинематографисты, которые делают настоящее авторское кино, которым нужно дать шанс попробовать себя в нескольких фильмах и выработать свою манеру. И, конечно, я бы пожелала больше финансирования «неудобным», радикальным проектам. Чтобы финансирование доставалось людям, которые последовательно делают свое дело. Кино определенного типа нуждается в поддержке. Иначе в какой-то момент оно просто перестанет существовать.

ZEIT ONLINE: Например, какое кино?

Аде: «Виктория»«Простые сложности Нико Фишера», «Джек» – все это фильмы, которые не получали значительных субсидий и были сняты, скорее, из духа противоречия. Некоторые даже утверждают, что именно поэтому фильмы удались.

ZEIT ONLINE: Создатели фильмов проявляли креативность, потому что денег у них не было? 

Аде: Так считается. Но я вас умоляю! Деньги креативности не помеха.

ZEIT ONLINE: Как Вы относитесь к тому, что кино все чаще снимают в сотрудничестве с телекомпаниями?

Аде: В наше время это уже стандартная практика. Не заручившись поддержкой телеканала, практически невозможно подать заявку на финансирование. Но телекомпании фильтруют проекты по своим критериям. Как я уже упомянула, возникают вопросы: актуальна ли тема? Симпатичен ли главный герой? Так как телекомпании в любом случае теперь закладывают очень скудные бюджеты на кинопроизводство, то было бы неплохо освободиться от подобных рамок. В Австрии, кстати, все по-другому. Я была бы рада, если бы и у нас стало больше независимости в этом плане. Хотя понятно, что деньги нужны всегда, и хотя на телевидении есть отличные редакторы, которые поддерживают хорошие проекты. Сколько-то их еще есть.

ZEIT ONLINE: Если фильм снимается в сотрудничестве с телекомпанией, влияет ли это на эстетику?

Ade: Не так сильно, ведь те, кто принимает решение, имеют дело со сценарием, а на уровне сценария эстетика не очень считывается.

Марен Аде защищает не только такие фильмы, как «Простые сложности Нико Фишера» или фильмы берлинской школы – она выступает и за то, чтобы субсидии получали и успешные мейнстримовые картины. На все это потребовались бы, разумеется, значительные суммы. Аде смеется: было бы неплохо. И переключается на проведение интересных параллелей с театральным миром.

Аде: Я часто слышу от французов: «У вас, конечно, нет кинокультуры, но есть великолепная театральная культура». Этим мы очень гордимся. Оба исполнителя главных ролей в моей фильме, Сандра и Петер, которых сейчас так хвалят, пришли именно из театра.

Сандра Хюллер и Петер Симонишек – великолепные актеры театра, не менее блестяще сыгравшие и в художественном кино. Одна из сцен в фильме «Тони Эрдманн» – незабываемая «голая вечерника»: в дверь постоянно звонят, на пороге появляются все новые гости. Такую сцену легко можно себе представить в спектакле бульварного театра. Однако в фильме Аде она несет в себе нечто большее, чем просчитанный комический эффект. Как работает сложная механика смешного? Можно ли спланировать комическое?

Аде: Еще есть сцена, в которой Сандра Хюллер поет, и я изначально задумывалась, что, может быть, эта сцена сорвет аплодисменты, хотя в кино такого рода ситуации редки. Но я никак не ожидала, что публика в Каннах будет аплодировать дважды.

ZEIT ONLINE: Можете ли Вы объяснить, почему смешное является таковым?

Аде: Комическое существует в совершенно разных вариантах. Самый трудный случай – когда комическое задано уже на уровне сценария, как в фильме «Тони Эрдманн». Сделать такие сцены действительно смешными – это тяжелый труд. Возьмем, например, сцену в ресторане с неожиданным появлением Тони Эрдманна. Сценарий давит на актеров, побуждает их изобразить ее «широкими мазками», сыграть ее гипертрофированно, просто «давать веселье». Но одновременно эта сцена в ресторане очень грустная. Скажем так: смешное, конечно, нужно продумывать на этапе сценария. Позже, на съемках, режиссер должен сосредоточиться на том, чтобы зритель ни в коем случае не терял связи с действием. Если действие перестает быть логичным или правдоподобным, зрители реагируют очень чувствительно – и их можно понять. Наша главная задача – делать так, чтобы публика всегда была включена в действие. Иначе зритель просто откидывается в кресле и просто смотрит.

ZEIT ONLINE: В некоторых сценах действительно есть на что посмотреть. Но почему ни одна из них не выглядит глупо – даже когда в действии участвует пукающая подушка?

Аде: Работая над «голой вечеринкой», я заранее понимала, что она будет смотреться забавно, потому что когда на пороге появляется голый человек – это само по себе забавно. Потому мы сосредоточились в первую очередь на психологических механизмах, на отчаянии и печали, которые привели к этой ситуации.

ZEIT ONLINE: Но если это грустно, то почему же мы смеемся?

Аде: Потому что это правдоподобная ситуация. Смешное – и в реальной жизни тоже – существует для того, чтобы от чего-то избавиться, что-то преодолеть. Юмор всегда идет рука об руку с отчаянием. И с самопознанием.