Быстрый доступ:
Перейти к содержанию (Alt 1)Перейти к навигации второго уровня (Alt 3)Перейти к навигации первого уровня (Alt 2)

Ивонн Адхиамбо Овоур
Мы живем в плюралистичных обществах. Значит ли это, что популизм не должен нас особенно интересовать?

Yvonne Adhiambo Owuor Foto: Marco Giugliarelli

Дорогие друзья,

можно, я отвечу в двух частях? Первая часть — общая разметка метафорического ландшафта, вторая — несколько личная, а между ними — больше вопросов, чем предложений.

Сначала признаюсь. С каких позиций я подхожу к вопросу? Если в двух словах: со злорадных.

Что же пробуждает во мне злорадство?
Место, пространство и время, вынесшие на поверхность эту тему; факт того, что современные люди — продукты тех или иных искусственных конструктов, выдуманных в эпоху после Просвещения: тех мест, чьи фактические экзистенциальные и смысловые нарративы переписывались, а потом настойчиво переформулировались где-то далеко, чужим навязанным языком; тех мест, чей жизненный опыт и установки считаются «экзотическими» или «абсурдными»; тех мест, чей опыт столкновения с так называемым популизмом воспринимался как заблуждение, а не как сигнал того, что может развиться в любой момент и в любом обществе; тех мест, чье население слишком долго терпело бесконечные проповеди, по большей части от европейских или американских мирских проповедников, излагавших ему преимущества светской троицы «демократия»-«права человека»-«правовое государство», и которое с напрасным, беспомощным гневом взирало, как сходным образом настроенные миссионеры насильственно утверждали эту несвятую троицу в таких странах, как Ирак, Ливия или Афганистан, совершенно не понимая иронии ситуации, когда при этом гибли и продолжают гибнуть миллионы людей… так вот, так как я сама родом из одного из таких мест… я по большей части не удивлена тому, что люди оказывают разнообразное сопротивление тому, что некогда считалось естественным состоянием «прогрессивного», «нормального» мирового порядка.

Alles ist verbunden graphicrecording.cool Наверняка найдется философ или теолог, который подтвердит: существует некий предел, до которого человеческий дух может переносить лицемерие, и после которого он будет искать выход и последует за любым, который пообещает ему новый путь.
 
Как бы то ни было, перейдем теперь к самой теме: популизм.
 
Для начала зададимся вопросом: зачем мы здесь? «Мы» не в смысле эфемерного электронного сообщества идей, а «мы» как человечество? Да, я задаюсь этим вопросом в несколько онтологическом аспекте. Чтобы дополнительно усложнить задачу, я призову на помощь и аксиологию: что мы ценим? Что мы считаем лучшим? Далее, когда я говорю «мы», исхожу ли я из того, что все «мы» одинаково воспринимаем, оцениваем и осмысливаем определенные ценности, принципы и идеалы? Что делать с теми из нас, кто все больше склоняется к идее «плюриверсальности» (в трактовке Франца Хинкеламмерта, Энрике Дусселя, Раймундо Паниккара и, конечно, Вальтера Миньоло) — то есть, по сути, к отрицанию умозрительного «универсального»? Должен ли нас вообще интересовать «популизм», беспокоящий в данный момент одну из частей нашего плюриверсума? Зачем нам вообще разбираться с явлением, которое при любых масштабах и целях — всего лишь один из череды мрачных феноменов, присущих нашей условно апокалиптической эпохе? Оправдан ли дискомфорт по поводу популизма с учетом того, что это явление, в конце концов, совершенно не чуждо коллективному опыту человечества? Что именно лежит в основе дискомфорта коллективной души? Страх перед тем, что вернется и окрепнет слишком хорошо знакомый беспокойный дух — или же подавленная тоска об утере неких ориентиров, казавшихся четкими?

Такое впечатление, что в Европе и Америке самый быстрый способ добраться до политических вершин — это «показать нос» политкорректности.

Согласно общепринятому представлению, популизм характеризуется среди прочего тем, что в какой-то момент на трибуну прорывается демагог, от имени «народа» выкрикивающий лозунги, по большей части противоправные. «Выкрикивание» — это целая тема, заслуживающая отдельного препарирования. Кажется, что в Европе и Америке самый быстрый способ добраться до политических вершин — это «показать нос» разнообразным догматам и принципам политкорректности.
 
Тут нужно задаться вопросом: может ли быть такое, что распространение того, что в современной либеральной прессе трактуется как «злокачественная опухоль», частично обусловлено отсутствием пространств, где можно выражаться напрямую, без того, чтобы тебя предварительно проверяли: посеешь ли ты потенциально в обществе смуту или нет. Проще присоединиться к множеству тех, кто провозглашает свою любовь к «демократии», чем уступить внутреннему чаянию находиться под властью каудильо, особенно если носитель этого чаяния — образованный человек.
 
Я — путешественница по миру родом из Африки, и я осмеливалась оказываться в различных ситуациях человеческого взаимодействия. Настроена очевидно дружелюбно, соблюдаю нейтралитет. Благодаря этому мне удавалось увидеть, как иногда при личном общении сбрасываются маски, носимые на публике. Два года назад я ужинала с эволюционным биологом, который саркастическим тоном признался, что голосовал за мистера Дональда Джона Трампа и желает 45-му президенту Соединенных Штатов долгих лет. На публике или в своем кругу он ни в какой ситуации не смог бы заявить об этом без последствий. Он знал, что за этим последует: диффамация, навешивание ярлыков и громкое осуждение, и в итоге потеря работы. Накопленное давление найдет выход, даже если приведет в итоге к страшному взрыву — так ведь? И тут встает следующий вопрос: способствует ли все это ограничению идеи «демократии»? И не здесь ли кроется зерно сопротивления ограничениям, то, из чего вырастет «популизм» (или этношовинизм, этнонационализм, трайбализм)?

Все связано, а более всего связаны и переплетены друг с другом прошлое и будущее.

Если абстрагироваться от термина и всех его синонимов: какой неприятный вопрос таится в коллективном сознании человечества? Чего люди боятся настолько, что любой лжепророк находит не только благодарных слушателей, но и избирателей? Если общество раздражено популизмом — какой нарратив или эпистемологию оно может противопоставить, достаточно могучие и вдохновляющие для того, чтобы рассеять мрачную энергию? Если начать разбираться с этими вопросами, то мы столкнемся еще с одной истиной, которую необходимо вынести на поверхность: один из самых устойчивых человеческих страхов — страх перед чужим. Страх, который завел наш прекрасный мир в пропасть. Ограниченный объем этого письма не позволяет мне погрузиться в травмы человечества и пробиться сквозь них к их причинам, к истоку, питающему и нынешний экзистенциальный кризис.

То, что в наше время называют популизмом (этношовинизмом, этнонационализмом, трайбализмом), не взялось неизвестно откуда — это результат унаследованных паттернов мышления


и представления о человеческом поведении, а также связанного с этим довольства или недовольства. Характеристики различаются в зависимости от контекста. В англо-американском пространстве самые агрессивные реакции совпали с притоком в страну тех, кого расценивают как «чужих» и с завидной регулярностью представляют в искаженном виде. Но почему это так? Какой инструмент познания породил этот импульс? Если бы удалось это установить, можно ли было бы четко назвать, какое «неблагополучие» приводит к появлению у человечества симптома, известного в наше время как «популизм»? И какой во всем этом смысл? Какой из имеющихся «альтернативных вариантов» per se наилучшим образом способен пробудить позитивные стремления у тех, кто в данный момент ищет фигуру демагога-спасителя, который сможет выразить их мечты (являющиеся в то же время кошмарами других людей?) Это вообще возможно?
 
Тем не менее, очень завораживающее занятие — читать о том, как с момента появления термина в 1891 году, когда в США была основана «Партия популистов», цели и смысл популизма менялись быстрее, чем обещания кенийских политиков. Его существование подрывали внутренний трайбализм, расизм и эксклюзивизм — как говорится, чем больше что-то меняется, тем больше оно не меняется (plus ça change, plus c‘est la même chose). Поэтому популизм стал уязвим: этот концепт в любое время и любым способом могли захватить другие. Его ядерные составляющие все еще подпитываются импульсами от народного недовольства (проявляющимися через ощущения неравенства); он апеллирует к тайному беспокойству человека, его усталости на фоне потери «ценностей» и сильному ощущению того, что системой «манипулируют», к страху перед «чужим». В дополнение ко всему идет фигура предводителя-демагога, который «провидит», как восстановить или воплотить некий идеал. 

Один мой друг, писатель Биньяванга Вайнайна, однажды раскритиковал первый черновой вариант моей книги «Место, где кончается путешествие». Он позвонил и немедленно вызвал меня в одно из кафе Найроби, где он в тот момент находился, без всякого предупреждения довольно серьезным тоном заявив: «Ивонн, это чушь».

Среди множества его предложений, как сделать историю динамичнее, а текст — упорядоченнее, было и такое (перевожу на литературный язык): «Проникай в самую суть ситуации. Проникай в самую суть слова. Слово «чудовище» эффективнее, оно намного лучше, чем слово «зверь», передает то, что ты хочешь в данном контексте выразить». Он говорил о том, как важна аутентичность. «Если хочешь писать о бездне, то будь любезна, прыгни туда, осмотрись там и дай ей честное имя — ад. А потом, черт возьми, напиши об этом».
 
Тот вокабуляр, те слова, которыми мы пользуемся для описания той или иной ситуации — вещь с двойным дном. Люди с осторожностью подходят к выбору слов для описания явления, характерного для конкретного региона: если речь об Африке к югу от Сахары, то говорят «трайбализм», если о Восточной Европе — «этнонационализм», о Западной Европе или Америке — «популизм», а если об Азии — то, как правило, «этношовинизм», так?

Почему?
Какова цель?
Построить иерархию гротеска?
Кто в этом виноват? Все еще канонизированный Чарльз Дарвин, его «Происхождение видов путём естественного отбора, или Сохранение благоприятных рас в борьбе за жизнь» и его апостолы? Олицетворяет ли такое словоупотребление кризис человечества, находящегося в центре этого… явления? Если мы выработаем общий язык для обращения с общим злом, изменит ли это что-то для тех, кто хотел бы надеяться и мечтать о чем-то другом?

Кристальная ясность, с которой Агнеш Хеллер раскрыла эти противоречия, привлекла мое внимание к концепции «наименования» (languaging) и к тому, какие пути она открывает, блокирует или канализирует.

«… Я бы, скорее, говорила в этом случае о своего рода рефеодализации. Этнонационалистические партии даже не утверждают, что поддерживают «народ»; они поддерживают «нацию». Они притязают на то, чтобы защищать нацию от всех ее врагов».
Агнеш Хеллер (2019)
 
Диктатор. Трайбалист. Этношовинист. Можно провести параллели между резко антимексиканскими, антимусульманскими тирадами господина Трампа и любыми высказываниями, исходящими от наших самых отвратительных местных демагогов. Самое полезное, что можно извлечь из этого гротеска, это информация о том, что он искажает реальность и человечество более-менее одинаковым образом вне зависимости от географической точки приложения. И поэтому теперь я выступаю за использование слов, которые вскрывают самую суть — и неважно, кто лежит на прозекторском столе; ведь мы ищем противоядие, если его вообще возможно найти. 
 
На данный момент понятно — по крайней мере, если делать выводы из истории как из огромной базы данных: подъем популизма — это как канарейка в шахте, это значит, что газы поднимаются на поверхность огромного экзистенциального кризиса человечества, который обычно не вербализуют, не выражают, не рефлексируют. Эта непроглядная тьма экзистенциального кризиса, неблагополучие в душе и сердце требуют четкого языка без пробелов. Только так мы действительно сможем понять, какими путями правда выведет нас из бездны. (Эвфемизмы, даже самые удобные, тут неприменимы).
 
 
С дружеским приветом,
 
Ивонн Адхиамбо Овоур