Томас Манн и Франц Кафка
Неудачная партия в гольф

Томас Манн никогда не встречался с Кафкой, но активно читал его произведения. А когда именно Манн обратил внимание на работы Кафки, как он их интерпретировал и какую роль во всём этом сыграла неудачная партия в гольф? Об этом пишет польский писатель и философ Гжегож Янкович.

Гжегож Янкович

Мы не знаем, когда именно Томас Манн обратился к творчеству Кафки. Многие исследователи указывают в связи с этим на актёра Людвига Хардта, в своё время знаменитого чтеца. Кафка тоже высоко ценил выступления Хардта и имел в своей библиотеке подборку текстов, которые читал на своих вечерах Хардт. 9 марта 1921 года Хардт впервые читал в «Зале мастеров» в Берлине рассказы Кафки. В итоге девять рассказов и притч из сборников «Созерцание» (1912) и «Сельский врач» (1920) вошли в антологию выступлений Хардта, в которой представлены и работы Томаса Манна. Получается, что Манн мог в то время услышать тексты Кафки.

По другой теории внимание Томаса Манна на Кафку обратил Макс Брод. В 1921 году Брод писал о произведениях своего друга в журнале Die Neue Rundschau. Годом позднее в том же журнале был опубликован «Голодарь» Кафки, который мог попасться на глаза Манну; но и это только предположение. 7 июня 1925 года Брод, который показал себя ловким меценатом и умел приводить конкурентов к компромиссу (и тем самым увеличивать свой авторитет), опубликовал в газете Berliner Tageblatt статью по случаю 50-летия Томаса Манна. В статье он написал, что его скончавшийся друг (Кафка) был почитателем «мастера Манна», считал его непревзойдённым стилистом. Кроме того, и это совсем неловкий тезис, оба писателя якобы похоже относились к искусству. После такого утверждения Томас Манн уже не мог бы игнорировать творчество Кафки, он был прямо-таки обязан проверить, насколько верно Брод интерпретирует его собственные работы. В более поздних его высказываниях можно найти подтверждения таким предположениям. Когда Брод в начале 30-х годов искал средства на публикацию книг Кафки, Манн без всяких условий помог ему, а когда редакция издания «Живущие» (Die Lebenden) попросила Манна назвать незаслуженно забытые имена, он назвал среди прочих имя Кафки.

Гольф в купальных костюмах

В дневниках Манна Кафка впервые упоминается в 1935 году. Это короткие, но довольно восторженные упоминания. Например, 4 апреля он написал: «Продолжил читать «Превращение» Кафки. Хочу сказать, что наследие К. - самая гениальная немецкая проза за десятки лет. Разве было написано на немецком языке что-то, что не покажется рядом с этим банальным мещанством?» Сильное утверждение, но в личных записях Манна на тот момент других не было. Только 5 июля 1935 года он написал после поездки за город, что безуспешно пытался играть в гольф в купальном костюме, а затем читал «Замок» Кафки.

Самое пространное высказывание о своём пражском коллеге Манн сделал в начале 1940-х годов. Обстоятельства этого высказывания хорошо известны и часто обсуждались, поэтому я ограничусь здесь перечислением фактов в соответствии с великолепной работой Юргена Борна «Библиотека Кафки».

Предисловие Манна

В мае 1940 года Манн получил письмо от своего многолетнего американского издателя Альфреда Кнопфа. На тот момент они оба жили в США: Томас Манн в Принстоне, а Кнопф в Нью-Йорке. Последний решил поближе познакомить американских читателей с романом Кафки «Замок». Первое издание почти не имело резонанса и не принесло прибыли. Удалось продать всего несколько тысяч экземпляров, несмотря на восторженные рецензии критиков. Одержимый успехом Кнопф был уверен в исключительных достоинствах «Замка» и считал его одним из лучших произведений Кафки. Так возник план — дополнить книгу текстом известного в США и всеми почитаемого Томаса Манна, чтобы завоевать американскую публику. Манн не сразу согласился. Не потому, что не хотел заниматься Кафкой, у него просто было много других дел. Но в течение месяца он всё-таки написал предисловие для книги.

В этом предисловии он пошёл проторенной Бродом дорожкой, интерпретируя все социальные метафоры как религиозные, теологические понятия, как исследование границ между имманентным и трансцендентным на примере ищущих истину, но слабых героев, заранее обречённых на полнейший провал. Кроме того, он высоко оценил этическую позицию Кафки как художника, его самоотверженность и аскезу, ставящую под вопрос любую внелитературную активность. В этом кроется, по мнению Манна, та непреклонность, которая сделала бы честь величайшим мастерам, презиравшим сиюминутное в поисках духовного просветления. Из сегодняшнего дня такой взгляд может показаться несколько закосневшим или наивным, с учётом того, что ещё Вальтер Беньямин указывал на другие аспекты Кафки и критиковал интерпретацию Брода. Беньямин подозревал Брода, несомненно верного друга и умелого покровителя Кафки, в стремлении «причесать» его наследие, чтобы сделать более интересным для немного аффектированного буржуазного читателя.

Кафка-фокусник

Важные фрагменты предисловия Томаса Манна касаются логики сновидения в повествовании. По его мнению, все произведения Кафки — некое отображение сновидений, и такое воспроизведения образов из сна оказывает странное воздействие. Однако эта, на первый взгляд, невинная и позитивная интерпретация искажает суть проекта Кафки. Получается, что «Процесс» и «Замок», несмотря на своё языковое богатство, поднявшее немецкую литературу на невиданные высоты, это странные работы, интересные прежде всего любителям экзотики. Кафка для Манна — фокусник, развлекающий нас своими трюками.

Трудно представить себе более неверную интерпретацию. Во-первых, Кафка не имитирует никаких сновидений и не пробует выстраивать их логику. Он так воспринимает окружающую его реальность! В его произведениях разоблачённый мир оказывается сном, который вырвался за пределы своего ночного царства и распространился повсеместно. Кафка не стирает границы между рациональным и иррациональным, он поступает более радикально: он убеждает нас в том, что этот дуализм не правит миром, что его никогда и не было. Мы просто привыкли к такой категории мышления и создали общественную конвенцию, чтобы справиться со страхом перед неизвестным. Это больше говорит о наших потребностях, чем о той реальности, в которой мы живём. Манн никак не мог согласится с таким подходом — ни в эпистемологическом, ни в экзистенциальном смысле. Его собственные тексты были пронизаны рационализмом, а его стиль представлял собой простые и элегантные формулировки авторских мыслей.

Человек блуждает, оступается, падает. Но если посмотреть на него со стороны, то не остаётся никаких сомнений в том, что именно происходит. Мир Кафки не сошёл с рельс, потому что он никогда и не ехал по рельсам. Действительно случается, что человека без всякой причины и без комментариев могут арестовать, а потом сообщить, что не произошло ничего страшного или экстраординарного и можно спокойно идти на работу.

Смех у Кафки

Кафкианский смех тоже имеет особое значение. Брод рассказывал, что во время чтения вслух первой главы «Процесса» Кафка беспрестанно смеялся. Значит ли это, что история Йозефа К. очень забавна и нам не стоит воспринимать её всерьёз? Ровно наоборот! Смех Кафки пытается скрыть экзистенциальную беспомощность перед лицом того, с чем человек не может справится рационально. Его тексты — вовсе не герметичные сентенции с непознаваемым смыслом. Их значение слишком очевидно, читатель всё видит своими глазами. Они скорее стараются срывать маски, проливать свет, показывать, демонстрировать и манифестировать. Проблема в том, что нам трудно выносить личину этого мира, которую открывает нам Кафка. Трудно принять, что мир так выглядит, что он так устроен, развивается в таком ритме и в нём происходят такие странные вещи. Наша душевная реакция на эти срывания покровов — слёзы, смех, ужас… но никогда не спокойствие, которого требовал Томас Манн в жизни и в искусстве. Поэтому Манн относился к Кафке положительно, но никогда не принимал его до конца.

Посвящается Адаму Загаевскому