Москва
Олег Никифоров, издатель

Олег Никифоров

Портрет Олега Никифорова © Oleg Nikiforov
Что для вас олицетворяет нынешнюю ситуацию — лично вашу и ситуацию в вашей стране?

«Нынешняя ситуация» в мире, то есть, в России, то есть, в практически 20-миллионной Москве, где я в настоящее время проживаю и нахожусь, пока еще не производит впечатления «катастрофы», но, бесспорно, определенная «повышенная готовность» присутствует. Город — и вся страна — официально находятся на своего рода «чрезвычайном положении», но здесь и сейчас пока непонятно, что это: «проверочная тревога» или «серьезный случай». Точно также непредсказуемо, какая «всеобщая мобилизация» еще может последовать за этим профилактическим «экстренным карантином». Эта неопределенность как раз и вводит нас в состояние повышенной готовности.
 
Воцарилось некое «затишье», которое мне лично больше всего напоминает то «бессобытийное» время со второго по четвертый день августовского путча 1991 года (когда приказ о «штурме Белого дома» так и не был отдан, как не состоялся и возврат Советского Союза на коммунистические рельсы; в результате всего этого несостоявшегося, этого неверия Советский Союз распался (что формально и официально было объявлено только через 4 месяца, 26 декабря 1991 года)). Тогда, на второй день путча, я как раз возвращался в Москву, чтобы продолжить изучение философии в МГУ — которое я начал в 1987 году, уже во время перестройки, но еще при советском режиме, чтобы лично разобраться с эффективностью «исторического материализма». Но проблема была в том, что в 1987 году даже в университете уже практически никто не верил в эффективность «исторического материализма» — за исключением пары крайне харизматичных чудаков с философского факультета. В свое время никто не верил, а может быть, только надеялся, что запущенный Советским Союзом эксперимент по активному влиянию на историю имеет какое-то будущее.
 
«Тихий провал» августовского путча 1991 года свидетельствовал о несостоятельности этого эксперимента как о свершившемся факте. Подтвердило его и многотысячное «выражение недоверия» со стороны населения Москвы, которое собралось, чтобы символически защитить Дом Советов РСФСР. Последующий распад СССР был, напротив, богат событиями и драматичен, а также сопровождался криками о «конце истории» и «(короткого) XX века» (как и в случае диаметрально противоположных исторических событий вроде «9/11» и т.п.). Конец «исторического XX века» наступает, пожалуй, как раз сейчас — с началом пандемии COVID-19. И уже сейчас мы находимся в процессе перехода к «постистории» и движемся к глобальным последствиям — пока что с трудом предсказуемым, но неизбежным.

Какими вы видите долгосрочные последствия кризиса?

Уже понятно, что изменения неизбежно произойдут; глубокие, радикальные изменения. Что именно изменится, можно только предполагать: понятие «жизнь» наверняка будет «революционным образом» переосмыслено — в социальном, общественном и культурном аспекте, а также в рамках базовых паттернов и институтов, которые мы с этим понятием связываем: «жизнь» будет переопределена и трансформирована в «биополитическую» (или «генно-политическую») единицу, которая подлежит контролю и модификации (силами государственных или транснациональных «организаций за жизнь и здоровье»).
 
Пока что «государство» всего лишь выражает «глубокую обеспокоенность» данной проблемой, масштабы которой оно само не может оценить (несмотря на то, что демонстрирует самые благие намерения): «ограничения на выход из дома» — да; «готовность к строгому карантину» — да; «быстрое строительство новых инфекционных больниц» — да; «меры по поддержке населения во время будущей экономической рецессии» — да; государственная поддержка групп, которые участвуют во всемирном соревновании по разработке вакцины от SARS-CoV-2 — разумеется, однозначное и четкое «да»! Но что ему, государству, делать сейчас? Этот уважающий себя и уважаемый другими институт теоретически обязан «иметь ответы и стратегии»; но ведь пандемия в стране только начинается, и она похожа на лавину, которая где-то там высоко на вершине набирает скорость и широту, а мы внизу, в мирной долине, все еще живем обычной жизнью, хотя нам понятно, что всего через несколько недель эта лавина, вероятно, погребет нас всех под собой и обязательно «заберет всех стариков со слабым иммунитетом» — если только не произойдет что-то непредсказуемое и чудесное (то есть то, на что государство, к его великому огорчению, не может повлиять). Этот вопрос не дает спать тем, в чьей зоне ответственности находятся дееспособность государства и степень доверия граждан.
 
Поэтому — по принципу «ну сделайте же что-нибудь!» — в Москве провели профилактическую дезинфекцию улиц: целые армады поливальных машин усердно распыляли «соответствующие дезинфицирующие средства» на проезжую часть, тротуары, парковки и дворы города. В некоторых местах поддержку им оказывали частные группы «профилактики» с промышленными пылесосами. Но при всей царящей неопределенности ясно, что мыть руки и улицы точно не повредит…

Что дает вам надежду?

«Но где опасность, там вызревает и спасение» (Фридрих Гёльдерлин, «Патмос», 1803). Осталось только понять, в чем состоит эта «опасность» и с чем мы здесь, собственно, имеем дело. Эта «спасительная опасность», на мой взгляд, заключается не в прямой угрозе жизни наших ближних с «ослабленным иммунитетом», или наших «стариков», которые в том числе и прежде всего — основоположники наших воспоминаний и «мостики» к нашей истории, и этим бесценны! Она заключается в нынешней объединяющей нас повышенной готовности, которая, преодолевая любые границы — политические, языковые, возрастные — объединяет нас и с теми людьми, которые нам «далекие» — находятся на других континентах, в соседнем доме или комнате.
 
Я надеюсь, что между людьми образуется новое единство — c презрением к нашему прошлому вавилонскому рассеянию и насмешкой над формальным разделением на расы, классы, нации и исторические обстоятельства. Ведь и для нашего противника, который сейчас носит имя COVID-19, такие границы не имеют никакого значения.